Алиса Ганиева о книге "Жених и невеста"

 Роман молодого, но уже известного прозаика и эссеиста Алисы Ганиевой рассказывает о том как непросто молодым людям из небольшого села в прикаспийских солончаках жить и любить свободно. От знаменитого вольного духа Кавказа почти ничего не осталось: все мечутся от религиозных крайностей к попытке угнаться за чуждыми западными традициями. В жизнь героев вмешиваются "гадалки и узники, сплетницы и любопытные, фанатики и атеисты. Реальность мешается с суеверием, поэзия жизни с прозой, а женихи - с невестами". Чувствам юных героев предстоят самые неожиданные испытания.

Как и когда появилась идея написать «Жениха и  невесту»? Как появилась сюжетная линия? Какие переживания вами двигали?

Еще до зарождения идеи и даже конкретного плана романа, во мне очень долго бухли и бродили какие-то образы. Да, я примерно понимала, какой мир, какую атмосферу хочу передать. Я уже знала, что у романа будет “суфийская” подкладка, и в тексте будут фигурировать символы суфийской философии (виночерпий, таверна, море, точка и пр.). Я знала, что там обязательно появится мой вечный герой Халилбек – загадочный и земной одновременно. В конце концов, притчевый подтекст (три поступка Кхидра, персонажа исламских сказаний) и линия Халилбека слились у меня в голове в одну. Но не доставало конкретной сюжетной пружины. Скелета, плана, каркаса. Я из тех прозаиков, которые не могу начать писать без каркаса. И вдруг, одним летним вечером меня осенило: ну конечно, это должен быть самый банальный и самый расхожий поиск невесты – по спискам потенциальных кандидаток, так, как принято на Кавказе. И зал должен быть уже заказан, и деньги уплачены, и невесту потребуется выбрать к конкретной дате. Такое и вправду иногда случается в Дагестане. Впервые я столкнулась с этим абсурдным феноменом, когда таким образом женили моего перезревшего по возрасту двоюродного дядю. Сначала сняли банкетный зал (дело накладное и требующее предусмотрительной брони), а потом уже, ко дню свадьбы подобрали девушку. Брак, надо сказать, получился успешный, у них уже двое детей.

Чем вы занимались в то время, когда писали книгу? Чем увлекались? Какое вообще было настроение?

Настроение было переменчивое. Я на тот момент еще не до конца отошла от кардинальных перемен в своей жизни – смерти отца, оставившего после себя наследство из тайн и долгов, развода с мужем, который долго страдал от различных неврозов и депрессий и т.д. Новые люди, которых я встречала на своем пути, оказывались, как на подбор, чудаками или манипуляторами. Друзья юности отделялись. И я ощущала себя застрявшей на каком-то перегоне – во временном месте жительства и не в своей тарелке. Многое я откладывала на потом, на то неясное будущее “когда буду жить по-настоящему”, - даже такую мелочь, как ношение украшений. Ходила на большие расстояния пешком. Учила хинди на реалити-проекте одного из центральных телеканалов. Моталась в Азербайджан и Армению, в Лондон и Гонк-Конг. Читала много классики, но совсем не помню, что именно. Кстати, одна из линий “Жениха и невесты” – с нелепым персонажем Адиком, которого использовали окапывавшиеся у него в пристройке экстремисты, родилась тогда из одного многочасового разговора с молодым человеком, представившимся моим читателем из Кабардино-Балкарии. Приехав по каким-то своим рабочим делам в Москву, он попросил меня о встрече и откровенно пересказал свою семейную историю. Ему просто хотелось выговориться, а еще, он надеялся, что я использую услышанное в своей прозе. И действительно, так и случилось, - его рассказ, перетерпев некоторые трансформации, вдруг органично вплелся в тело романа.

У каждого автора есть своя техника письма. Кто-то систематически пишет  с утра и до обеда, кто-то работает урывками, кто-то предпочитает  записывать на диктофон, а потом расшифровывает. Как это происходило у вас?

У меня все очень плохо с систематичностью. Сначала идет бесконечный процесс созревания текста из обрывков мыслей, из наблюдений. Процесс этот никак не фиксируется и внешне может показаться, что я бездействую. Потом начинают появляться неясные и хаотичные записи, рисунки и каракули в блокнотах. И только тогда, когда уже сложена ясная конструкция “плана”, я начинаю писать. А в процессе, конечно, все бесконечно меняется и переставляется, у нового фикшн-мира появляется своя самостоятельная жизнь, и выходит, что это скорее он управляет мной, чем наоборот. На этом этапе, при должной дисциплине, все происходит стремительно. Главное, не терять задор, увлеченность. Иначе мой собственный интерес может сникнуть, а тогда и нет смысла писать.

Вы пишите от руки, или на компьютере?

Когда все предварительные мучения с рисованием в блокнотиках кончены, когда ясен общий узор событий, я начинаю печатать. И набираю сразу в компьютере. Главное, не забывать сохранять файл.

Что вам помогало писать? Может у вас были какие-то талисманы? Может какая-то особая муза?

Нет, ни особых ритуалов, ни музы, ни талисмана. Но забавно, что я тогда вычитала на каком-то ресурсе, что якобы запах эфирного масла корицы способствует вдохновению. И во время работы держала флакончик с корицей у носа. В этой ситуации важно не приближать эссенцию близко к носу, иначе можно обжечь кожу.

Сколько прошло времени от момента начала, до завершения романа?

Если считать все этапы, включая инкубационный, то года два-три. Если же речь о самой последней ступени, то есть, собственно о физическом процессе написания текста, то не больше пяти месяцев.

Как на вас , в момент работы, влияли те события которые происходили в нашей стране?

Шел 2014-й год, переломный для России, но в романе я никак не откликаюсь на новостную актуальность. Там не найти никаких прямых отсылок или аллюзий. Конечно, в общей атмосфере, особенно в первой “московской” главе, она провяляется, но не более, чем легкое, еле слышное эхо. При этом роман очень современный – впрочем, как и почти все, что я пишу.

В каком городе, или каких городах России/мира шла работа над произведением?

В основном, в Москве, немножко в Махачкале, а еще в Констанце и Фрайбурге – немецких городах, куда я ездила презентовать немецкий перевод предыдущей книги – “Праздничной горы”.

После того, как вы написали книгу, дали вы ей отлежаться, чтобы еще раз отредактировать рукопись?  Или сразу ее решили предложить издательствам для публикации? Сколько редактур вы сделали перед публикацией?

Прежде, чем попасть к издателю, книга отлеживалась, не больше месяца. Поэтому, отправив рукопись Елене Шубиной, я еще не раз к ней возвращалась и вносила мелкие корректуры. Совсем чуточку, по совету Е. Шубиной, вырос и прояснился финал – немецкие же редакторы из издательства “Зуркамп” решили оставить первый вариант концовки, более энигматичный и недосказанный. Причесывалась стилистика. Очень ценную редакторскую работу с моим текстом провела Виктория Лебедева, глава отделы прозы журнала “Октябрь”, где печаталась слегка сокращенная версия романа, я ей очень за это благодарна. Несколько ценных советов дали друг из Нью-Йорка и подруга из Саратова, с которой мы время от времени делимся написанным. Другой друг, московский, помог мне нащупать титул – “Жених и невеста”. Помню, как мы перебирали потенциальные названия  книги по телефону, и я настаивала, что оно должен быть намеренно пошловатым, как у дамских романов… Авторский глаз к финишу работы всегда чрезвычайно замылен, и здесь очень важен острый сторонний взгляд. Поэтому иметь под рукой первых читателей и советчиков невероятно важно. Исторически, в самом классическом варианте – это жена писателя. А вот найти преданного мужа-помощника, кажется, сложнее, поэтому у меня все происходит ситуативно.

Огромному количеству людей полюбилась ваша книга. Хотели бы вы написать его продолжение?

Приятно, если это действительно так. Но продолжения точно не будет, в “Женихе и невесте” поставлена точка. И сейчас я заканчиваю совсем другую историю, уже не связанную с Дагестаном.

Кто из людей оказывал на вас наибольшее влияние, в то время когда вы писали?

Трудно сказать. У меня в принципе нет учителей, кумиров и гуру, хотя они порой не помешали бы. Поэтому не могу ответить, что тогда я была, к примеру, ницшеанкой или жила идеями Маркса, или пела буддийские мантры, или питалась по диете Дюкана. Но, как и все мы, в разное время я сближаюсь с разными людьми. И период написания романа был скорее временем высвобождения из-под влияния одного географически далёкого приятеля, с которым мы могли часами обсуждать по телефону трепещущие воображение темы от кота Шрёдингера до акул Хёрста. Это общение, хоть и захватывающее, становилось постепенно деструктивным, а временами болезненным (особенно в те моменты, когда с котов приятель вдруг перескакивал на хирургический анализ моей личности). И я перерезала невидимую пуповину. Это дало мне ощущение внутреннего высвобождения, без которого я не смогла бы сосредоточиться на романе.

Предполагали ли вы, что книга станет популярной ?

Нет, но я всегда пишу те книги, которые сама хотела бы прочитать. И этот роман мне было гораздо приятнее читать, чем предыдущий. “Праздничная гора” ощущулась мною внутренне как некий долг, как неотвратимая, хоть и драгоценная, пилюля, а роман “Жених и невеста” – стал чистым пиршеством и весельем. Впрочем, понятие популярности тоже весьма относительно.

В каком издательстве была в опубликована книга в самом начале?

Как и две мои предыдущие книги, третья, роман “Жених и невеста”, вышла в издательстве АСТ (теперь юридически это “Эксмо”), в “Редакции Елены Шубиной”.

Как вы считаете, в чем три основные причины успеха «Жениха и невесты»?

Если согласиться с самим наличием успеха, то, пожалуй назову увлекательность сюжета, колорит российского юга и наличие дополнительных смыслов, которые, кажется, остаются в голове читателя послевкусием. Впрочем, можно ли о таком судить автору? Почти невозможно.

Характеры героев книги сразу у вас родились такими, как есть сейчас, или они как-то эволюционировали?

Да, вначале они были довольно условны, схематичны, потом, конечно, начали обрастать плотью. И если в “Праздничной горе” центральный герой – не человек, а Дагестан во всей своей целости и глубине, то в “Женихе и невесте” прекрасно различимы все персонажи – жители пригородного поселка у Каспия. Даже по названиям романов видно, какой где проставлен акцент. А еще в “Женихе и невесте” я впервые ввела женскую перспективу, “Патины” главы написаны от первого лица – для меня это было первый подобный опыт, ведь все предыдущие мои тексты становились отражением мира, вращающегося вокруг мужчин.

В книге есть какие-то автобиографические части? Или весь текст - это чистый вымысел?

Конечно, текст – чистый вымесел, но он выплавлен из отдельных кусочков реальности, в том числе взятой напрокат из моей собственной жизни. К примеру, как-то раз в гостях у друзей мы действительно занялись спиритическим сеансом и спрашивали о судьбе России, и будет ли революция, и с какой буквы будет начинаться имя следующего президента. Или короткая реплика, брошенная Пате непосредственной соседкой по поводу ее прически – “Ну конечно, три волосинки”. Это моя двоюродная сестра пересказывала беседы пассажирок купе поезда Махачкала-Москва. Плохо кончивший Русик-гвоздь, занимавшийся танго, был навеян моим махачкалинским знакомым, весьма странным персонажем, тоже ходившим на танго, впрочем, на этом все сходство заканчивалось. Или еще один эпизод – тот, где Патя сидит на заседании молодежных активистов, и один из молодчиков толкает речи об Америке и мутациях, а, когда она заикается о том, что без мутаций не было бы эволюции, поднимает ее на смех, дескать, какая такая эволюция. Это и вправду взято из жизни. Бывая в Махачкале, я иногда встречалась с читателями, (а вернее нечитателями, потому что книг моих они не читали, но знали, что я пишу не так, как надо, и стремились меня научить, как надо) – и разного наслушалась. Но понятно, что все это - мелкие обрывки, переплавленные, перемонтированные так, что даже от автобиографического осталась одна оболочка. Зато получилась (я надеюсь) другая правда – художественная. Которая гораздо важнее.



Интервью взял Павел Алашкин,февраль 2018