Даниэль Орлов о книге "Чеснок"

"Чеснок" Даниэля Орлова, названный Андреем Аствацатуровым "большим реалистическим романом, требующим неспешного чтения", охватывает время от перелома до перелома, от девяносто первого года до кануна страшных событий на Украине. Герои этой книги – однокурсники, молодые ученые. Любовь к профессии, любовь к природе Русского Севера, верность науке и юношеской дружбе помогает друзьям жить в сложное время, когда само русское общество потеряло ориентиры и только-только нащупывает смысл своего существования.

Любая книга рождается не сразу, расскажите пожалуйста, как это было в случае с «Чесноком». Как появилась идея, когда она родилась? Как появилась сюжетная линия? Какие переживания вами двигали, когда писался этот роман?

Эта книга писалась долго, более шести лет. Я из тех авторов, у которых роман возникает сразу аккордом сюжетов, характеров. Предвкушение книги, её предощущение – это и есть первичное откровение, иначе говоря, вдохновение. А книги зачастую пишутся с конца. Так я вначале сделал эпилог. Мне виделось, что это правильно, пусть читатель сопереживает всему тому, что выпало на долю героев романа, но расстанется с ними в тот момент, когда они ещё молоды, полны сил и надежд. Возможно, что таким образом заново взведётся некая пружина в глубине читательской души. Мне бы этого хотелось. Ведь это роман о надеждах молодости, о том, что человек всю жизнь сравнивает себя нынешнего и себя прошлого. А тот прошлый человек был перед собой честен, мечтал стать математиком, химиком, физиком, историком или вот геологом. Человек нынешний - обманщик, работает менеджером, т.е. никем, и не ради идеи, а ради того, чтобы заработать деньги тому, кто присвоит себе результаты его бессмысленного труда. Потому живёт во лжи среди таких же счастливо обманувших себя лжецов. Чем не трагедия поколения? Одного ли? Нет! Нескольких поколений сытого мира. Нынешние двадцатилетние так же готовы поменять свою мечту, мечту человечества на иллюзию достатка. Молодые в Европе несколько раз восставали против этого. Наши как-то запаздывают, заигравшись в глупую политику. Не против того протестуют, не там видят врага. Но это временно.

Вы как-то по особенному готовились к написанию «Чеснока»? Вероятно, что собирали материал, или общались с людьми, образы которых потом попали в книгу? Сколько времени занял подготовительный период?

Это не исторический роман, который требует работы с архивами и документами. Получается, что к каждой книге я готовлюсь всю свою жизнь. Они вызревают постепенно. И книга становится возможной только, когда хорошенько отрефлексирована. Тогда на месте эмоций возникает мысль, синтезирующая собственный фактический и духовный опыт. Кто-то пишет иначе, но мне, чтобы понять, необходимо самому глубоко пережить, погрузиться в судьбы персонажей с головой. Что касается прототипов героев романа, я видел всех этих людей, работал с ними, дружил, переживал события, нашедшие отражения на страницах книги. Но теперь мне сложно сказать, кто реальнее для меня, эти, в моей книге с судьбами, которыми я их и наградил, или те, живущие свои настоящие жизни.

Как писалась книга? Текст шел ровно, или наоборот? Много энергии занимала работа?

Я руководствуюсь принципом писать либо о том, что хорошо знакомо автору, либо о том, что неизвестно никому. Потому  «Чеснок» мог быть составлен на любом материале, но получился о геологах, просто потому, что мне это в силу образования и первой специальности знакомо более всего. Здесь ведь тоже есть опасность, соблазн закопаться в профессиональной специфике или увлечься романтикой, уйти в жанр, выдать эдакого Джека Лондона, тем самым заболтать мысль, девальвировать основную посылку романа. Я одновременно писал несколько линий. Что-то шло легче, что-то сложнее. В какой-то момент я вдруг понял, что не хочу, чтобы линии переплетались в романе, чтобы главы чередовались. Мне показалось, что естественным будет собрать общий текст из отдельных частей, каждая из которых будет построена по законам композиции и казаться законченной и самостоятельной. Каждый человек живёт самостоятельную жизнь. И имеет право на эту самостоятельность. Потому я позволил своим персонажам реализовать такое же право. Если метафоризировать роман как живописное полотно, понять общую структуру романа можно, только сделав шаг назад от чистых красок каждого персонажа. Тогда по принципу дивизионизма проявится цвет, который и был мной задуман. Однако, это не игра ума и не приглашение к разгадыванию головоломки. Я старался написать историю, которая будет увлекать читателя. А как получилось, так получилось.

Про энергию мне не очень понятно. Я всю свою жизнь подчиняю тому, что я пишу. Это, увы, не всегда радует моих близких, но иначе у меня ничего не получится. Если я месяц не пишу строчки, это не значит, что я не работаю над романом. Я работаю каждый день. Я живу внутри текста. Засыпаю с текстом и просыпаюсь в тексте. Но стараюсь каждый день писать хотя бы два-три абзаца.

Происходили с рукописью какие-то необычные вещи? Может быть, была какая-то мистика?

Нет, такое скорее к барышням. У меня это обычная работа. За время, что я писал роман, случились события горькие, но закономерные. Двое из тех, кого можно назвать прототипами героев романа, к сожалению, больше не живут. Я не готов смириться с этим, потому в романе все живы и все получили свою надежду. Так, на мой взгляд, справедливо.

Чем вы занимались в то время, когда писали книгу? Где работали? Чем увлекались? Какое вообще было настроение? 

Последний год я работал по шесть-восемь часов в день. Заканчивал роман в небольшой деревеньке, во Владимирской губернии. Уехал туда вместе с семьёй в мае, а вернулся уже в ноябре с готовой книгой. В деревне работается продуктивнее. Меньше интеллектуальных соблазнов. Да и вообще, это же не дачное место. Деревне лет триста, а дороги нормальной в неё никогда не было. Там уклад простой: в половину седьмого утра соседи идут на работу, возвращаются к пяти. И если у тебя свет в окнах не горит, а сам ты не маячишь силуэтом за занавеской, значит ты дачник и бездельник. А не хочется о себе думать как о бездельнике. Потому вставал в шесть утра и садился за текст. Кроме как романом, ничем в этот период не занимался. Всевозможную окололитературную деятельность я выношу за скобки как нечто неважное. Да и кого может волновать, как автор зарабатывает себе на жизнь. Исключительно литературным трудом в нынешней России прокормиться удаётся совсем немногим. Про настроение ничего сказать не могу. Я жил настроением персонажей романа. Своих настроений у меня, кажется, и не было.

У каждого автора есть своя техника письма. Кто-то систематически пишет  с утра и до обеда, кто-то работает урывками, кто-то предпочитает  записывать на диктофон, а потом расшифровывает. Как это происходило у вас, когда вы писали "Чеснок"?

Записывать на диктофон было моей мечтой. Однажды я купил диктофон, но не смог сказать в него ничего внятного. Меня раздражает звук собственного голоса. Я плохо говорю, нечисто. Мысль не проговаривается так как пишется. Возможно, надо себя предварительно раззадорить, но я таких техник не применяю. Мне проще сразу писать, потом возвращаться к написанному, править, опять возвращаться, но уже дальше, снова править, что-то дописывать, что-то убирать, пока не получится текст, который можно отдавать в издательство и который уже не потребует редакторской правки. Это небыстрый метод. Но мне он привычен. В период регулярной работы над «Чесноком», я ставил себе норму, писал где-то около пяти тысяч знаков в день. Пять дней в неделю. В выходные только делал почеркушки, читал, смотрел кино, бездельничал в интернете, гулял, занимался с семьёй. В среднем получалось два авторских листа в месяц. Это хороший и комфортный для меня темп. Быстрее тяжело, а медленнее – начинаешь топтаться на месте, буксуешь. Я вставал в шесть с копейками, варил себе кофе и до завтрака садился работать, потом помогал жене с детьми и снова садился за книгу до обеда. Потом ещё часок другой вечером. Получалось где-то по семь часов в день.

Что касается плана книги, то он в каком-то более-менее формализованном виде у меня появился где-то в середине работы, когда уже линии были заданы, персонажи проявились, коллизия закрутилась. Вот тут само собой пришлось включать механизмы сдерживания персонажей, поскольку те естественным образом стремились прожить свои жизни на страницах максимально полно, утомляя читателя ненужными подробностями и частностями. В большой книге, как и в малой, не должно быть лишнего. Каждое событие, каждый второстепенный персонаж должен быть не только вписан в канву повествования, но и оказываться его краеугольным камнем. Вытяни такого, всё посыплется. Не уверен, что этот принцип единственно верный, и, конечно же, не всегда полностью удаётся ему следовать, но я стараюсь.

Вы писали  от руки, или на компьютере? Некоторые писатели говорят, что через компьютер сложнее "изливать душу". Согласны вы с этим, или нет?

Я уже очень давно работаю в текстовом редакторе. Начинал ещё в классическом Хорстмановском «chi-writer» и «Лексиконе» образца девяносто второго года. Меня заводило от всех этих возможностей. Тогда, почти тридцать лет назад я записал в своём первом личном электронном дневнике: «Мы первое поколение, которое не оставит после себя черновиков». Что такое «изливать душу», я не понимаю, это что-то из области самовыражения, но проза – это не самовыражение. Проза пишется для читателя. И текстовый редактор тут очень удобен. Это же инструмент, продолжение руки, а не ума. Я набираю текст быстрее, нежели пишу шариковой ручкой. Одно и тоже предложение переписываю раз десять. Вернее, не переписываю, а пересобираю, расставляю слова в единственно возможном порядке. У меня есть блокнотик с почеркушками. Там, иной раз, я могу написать несколько связных абзацев, но потом всегда переношу в файл. В записях от руки я почти не вижу стилистических огрехов, не замечаю собственной сбивки ритма. Это, конечно же, дело привычки. Вот я и привык работать на компьютере. Но только с обычной клавиатурой, а не виртуальной. Мне надо, чтобы клавиши клацали, чтобы пальцам было удобно, чтобы текст занимал собой всю поверхность экрана, а не часть. И для окончательной редактуры мне приходится текст распечатывать. Почему-то на экране ловится только часть «блох», а литературой буквы и слова становятся только, когда вынимаешь распечатку из принтера. У меня в багажнике машины живёт старенький лазерный принтер, ему больше десяти лет, но он «на ходу». Вот и вожу его за собой везде. Люблю работать стоя, поставив ноутбук на полочку. Ноутбуку тоже уже лет шесть, он на ладан дышит, полосы битых пикселей на экране, каких-то клавиш не хватает, перезагружается постоянно. Но я к нему привык. Работает, да и ладно.

Что вам помогало писать? Может у вас были какие-то талисманы? Может какая-то особая муза?

Моя муза – это моя жена. Это очень особая муза, которая не только вдохновляет меня, но и терпит, пинает, не даёт скатиться в самокопание. Когда я пишу роман, она берёт на себя основную заботу о доме и о детях, зачастую в ущерб собственному литературному труду. Она интересный самостоятельный литератор, пишет хорошие рассказы, но времени на писанину почти не остаётся. Понимаю, что она идёт на серьёзные жертвы ради меня и очень ей благодарен.

Сколько прошло времени от момента начала, до завершения книги?

Шесть с половиной лет. Первые главы я написал весной две тысяча десятого года, а точку поставил в ноябре две тысяча шестнадцатого. За это время я закончил и издал роман «Саша слышит самолёты», несколько повестей и рассказов. Но последний год я занимался только «Чесноком». Чувствовал, что эта книга стала для меня неким opus magnum. Книга уже измучила меня, требовала завершения. Это же отчаянный труд, весьма неблагодарный. Редко кому из писателей везёт, и он может существовать на гонорары от написанных книг. Потому парадокс в том, что чем лучше писатель пишет, чем ответственней относится к своему труду, к своему тексту, тем скромнее живёт. И пока пишешь, где-то за макушкой крутится мысль: «Пошёл бы что ли, родное сердце, денег заработал». Вся надежда на переводы. Но это отдельный разговор, в котором слишком много фигур умолчания.

В каком городе, или каких городах России/мира шла работа над произведением?

Начинал роман в Москве, где в то время служил главным редактором научно-популярного отраслевого журнала, но после пяти с половиной лет москвачества, вернулись в Петербург. По возвращению я уже приступил к роману всерьёз, занялся только «Чесноком». Последние главы, как я уже говорил, писались в деревне Чамерево, в Судогодском районе Владимирской губернии, в междуречье Войнинги и Судогды. Это самая классическая Мещера. Места эти имеют историческое наименование «Синеборье». Последние главы написаны либо под дикой сливой в саду, либо в бане, куда я сбегал от детей. А прежде чем садиться за компьютер, я свой текст выхаживал, ритмизовывал мысли. Синеборье для подобного прекрасное место. Можно уйти далеко-далеко в заросшее сорняком поле, потом пройти через лес, выйти к реке и никого за три часа не встретить.

После того, как вы написали книгу, дали вы ей отлежаться, чтобы еще раз отредактировать рукопись?  Или сразу ее решили предложить издательствам для публикации? Сколько редактур вы сделали перед публикацией?

Ну а чему там вылёживаться после шести лет? Я же сразу пишу набело. Нужно было только выловить хронологические и фактические ляпы. Пока я пишу, обязательно составляю себе «маразматичку» с датами событий романа и жизни персонажей. Очень важно, чтобы не было никаких нестыковок. Про своих персонажей я обязан знать всё лет за пять до того, как они появляются в романе и потом ещё следить, что с ними произошло после событий, описываемых в романе. Я представляю себе заголовки газет, которые могут читать мои герои, что они слышат из радиоприёмника, что им показывают в телевизоре. Точно так же я обязан со стопроцентной точностью представлять себе место, где происходят те или иные события. Но, так или иначе, для романа, в котором несколько центральных персонажей без несогласий не обойдётся. И мне нужно было только пару дней набраться сил, чтобы после того, как я посчитал книгу законченной, сесть и всё прочитать подряд. Отдельные же части я читал по многу раз. Я и публиковал их в толстых журналах как самостоятельные повести, хотя всё это было частями общего романа, связанное одним сюжетом, общей логикой повествования и общими персонажами.  Но мы с редакторами так договорились. Потому, конечно, очень благодарен Ирине Барметовой, Сергею Надееву и Наталье Гранцевой, которые независимо друг от друга пошли на такой «эксперимент». Это была, конечно же, авантюра. И так, наверное, делать нельзя. И так я, конечно же, больше делать не рискну.

Несмотря на то, что книга только появилась в магазинах, хотели бы вы написать  ее продолжение?

Надо уметь останавливаться. Меня подмывает продолжить тему, что-то ещё добавить, какую-то новую дольку чеснока раскрыть. Но это неправильно. Книга закончена. Нельзя писать всю жизнь один и тот же роман. Это ведёт автора в тупик, а за автором и читателя.

Почему именно  в Эксмо решили ее издать?

Я очень благодарен моему старшему товарищу, прекрасному писателю Евгению Анатольевичу Попову, который погрозил мне кулаком, сказал, чтобы я «не дурил» и «сосватал»  роман в Первую редакцию «Эксмо». Мне было важно, чтобы «Чеснок» вышел на крупном известном «лейбле» и стал доступен в книжных магазинах по всей стране. Предыдущие мои книги выходили в маленьких издательствах. Это специфический опыт. Я всегда считал, что в маленьких издательствах к автору более внимательное отношение, пусть и возможностей по распространению и продвижению у маленького издательства несравнимо меньше. Потому я несколько опасался подписывать договор с самым крупным в стране издательским холдингом, но с первой редакцией у нас сразу возникло полное понимание и согласие. Мой редактор Валерия Ахметьева разрешила все мои сомнения, и книга вышла достаточно быстро.

Характеры героев книги сразу у вас родились такими, как есть сейчас, или они как-то эволюционировали?

Герои менялись, согласно авторскому замыслу, логике сюжета и тому тайному и малопонятному, что стоит над логикой, и что писатели стараются не называть и держат от читателя в тайне. Я однажды понял, что человек может прожить жизнь как человек, а может как литературный персонаж. Наверное, это ересь, но ересь симпатичная. Герои романа «Чеснок» возникли однажды и поселились в моём сознании, со всеми своими душевными качествами и соответствующими modus vivendi.  И я, время от времени, заглядывал внутрь себя, чтобы посмотреть, как они там, что с ними происходит. Есть тезис, который не устаю всякий раз декларировать своим студентам на курсах писательского мастерства: «Герой на протяжении литературного текста обязан измениться». Это важно. Если герой не меняется, значит, это не литература. В романе, как крупной форме герой просто не имеет шансов остаться неизменным. Наверное, можно специально придумать большой роман, в котором мир будет рушиться вокруг героя, а он не шелохнётся ни одной эмоцией, ни одной своей душевной монадой, как вошёл в историю, так и вышел. Но мне такой гомункулус будет несимпатичен. 


Интервью взял Павел Алашкин, март 2018